Кто нибудь выжил на подлодке Курск?

95 из 118 человек, находившихся на борту «Курска», погибли в результате взрывов. Взрывная волна уничтожила носовую часть лодки вплоть до реакторных отсеков — 5 и 5-бис. Но находившиеся в 6-м 7-м и 8-м отсеках члены экипажа «Курска» выжили. Всего — 23 человека.

Почему атаковали подводную лодку Курск?

Взрыв учебной торпеды Причиной взрыва стала утечка компонентов топлива торпеды (пероксид водорода). Через 2 минуты пожар, возникший после первого взрыва, повлёк за собой детонацию торпед, находившихся в первом отсеке лодки. Второй взрыв привёл к разрушениям нескольких отсеков подводной лодки.

Кто потопил подводную лодку Курск?

— Адмирал Попов — опытнейший моряк, который отлично знает свое дело. Потопила "Курск" атомная подлодка США "Мемфис", которая потом ушла ремонтироваться в Норвегию.

"Курск" был и ошибкой Путина, и ступенью его восхождения". Глеб Павловский – о том, как гибель атомной подлодки изменила Россию

В августе 2000 года в Баренцевом море затонула атомная подводная лодка "Курск". На ее борту находились 118 человек. Ни один из них не выжил. Взрыв на борту подлодки произошел 12 августа, но широкой публике о катастрофе стало известно только спустя два дня.

Российское руководство и лично президента Владимира Путина, который к этому времени руководил страной меньше года, позже жестко критиковали за целый ряд решений, принятых в дни после катастрофы. Россия согласилась принять иностранную помощь лишь через неделю после трагедии, когда экипаж уже погиб; сам Путин приехал на место катастрофы только спустя 10 дней; после трагедии "Курска" в стране начали существенно ограничивать свободу слова.

В рамках спецпроекта о гибели "Курска" Настоящее Время поговорило с политологом Глебом Павловским о действиях Кремля в эти дни – на момент катастрофы он работал в администрации президента и занимался созданием политической стратегии для команды Путина.

Именно он рекомендовал президенту не приезжать на место трагедии в первые дни и позже занимался имиджем главы государства внутри России и на международной арене. Павловский рассказал о политических последствиях трагедии, о том, как готовилась встреча с родственниками погибших, о знаменитой фразе Путина "Она утонула" и о том, как он оценивает свои решения спустя 20 лет.

– Вы помните, как узнали о том, что произошло?

– В этот день меня не было в Москве. Я узнал об этом по телефону. Честно говоря, я не помню, кто сообщил, но [звонок был] из администрации президента.

– Какой это был день? Двенадцатое? Тринадцатое число?

– Это был день, в который была объявлена информация. Министерство обороны доложило об этом Путину ведь не в тот же день, когда произошла катастрофа, а на следующий или через день.

– Вы в нескольких интервью говорили, что это именно вы рекомендовали Владимиру Путину не появляться в Видяево. Почему?

– Да. Я уже по телефону говорил, что ему там нечего делать. Там должны работать специалисты. Надо понимать, что тогда, в 1990-е годы, существовала такая плохая традиция: что-то происходило, а потом президент [Борис] Ельцин бессмысленно ехал на место и просил прощения то за убийство [журналиста Владислава] Листьева, то за какую-нибудь катастрофу. Просил прощения у народа. Эта была отвратительная картина. Она воспринималась как квинтэссенция слабости. Я считал, что Путину там делать нечего, что там должны были работать специалисты по подъему лодки. Тогда речи не шло, что подъем будет неудачный.

– Вы говорите, что, когда первое лицо государства едет на место катастрофы, это воспринимается как слабость. Почему?

– Это воспринималось даже хуже, чем слабость. Это воспринималось как бесцельная суетливость и, как говорили молодые люди, отмаз: ну, я извинился, все, до свидания, а дальше живите как живете. С Путиным, мы надеялись, пришел новый стиль: более прагматичный, более технократический. Я тогда считал, что он не должен входить в эту [же историю].

– Не считаете ли вы, что в этом подходе есть некое противоречие? Тогда еще говорилось о том, что Россия строит демократическое государство. Если смотреть на другие демократические страны, когда там что-то подобное происходит, то у лидеров государств более гуманистический подход: они сразу же выступают с заявлениями и приезжают на места трагедий. Некоторые откладывают поездки на международные политически важные мероприятия…

– Нет, мне просто интересна логика, которой вы руководствовались в то время.

– Два момента. Во-первых, демократия здесь ни при чем. Произошла катастрофа. Это место для работы специалистов, а не для демократических процедур. Второе, то, что где-то какие-то лидеры, отнюдь не все и не всегда, едут на место бедствия, – это иногда хорошо, иногда плохо, иногда ужасно по картинке. Само по себе это не рассматривается как ритуал демократии.

– Оглядываясь назад, вы считаете, что была выбрана правильная стратегия? Сейчас часто критикуют власти, что они отреагировали не вовремя. Все помнят эти кадры встречи Владимира Путина с матерями погибших подводников и [критические] телепередачи.

– Он блестяще говорил с матерями погибших подводников. Я считаю, что моя позиция на тот момент была ошибочной. Но ошибочной потому, что Путину надо было выдержать проверку боем. Ему надо было ринуться навстречу беде и по поводу нее говорить честно. Он это сделал с некоторым запозданием. Его встреча в Североморске была очень хорошей, но в очень ужасных обстоятельствах. Он вел себя смело и говорил именно то, что думает, а не какие-то ритуальные вещи.

– Вообще, если мы оглянемся на тот период, тогда ваша работа заключалась в создании имиджа Путина больше во внешней политике или во внутренней, каким был ваш приоритет?

– Трудно сказать, потому что я занимался политическим планированием; и внутренняя политика, и внешняя в равной степени попадали в зону политического планирования, совещаний и рекомендаций. Тогда ведь Россия только выходила из положения страны без внешней политики. Если вы посмотрите на газеты 1990-х годов, вы с удивлением увидите, что там почти нет международных новостей. Они были провинциальные и были посвящены внутренним делам. Помимо этого была и финансовая сторона. Для газет было очень дорого держать международных корреспондентов. Так что мы, наоборот, возвращали. Нашей задачей было вернуть Россию на международную сцену и вернуть власть страны вовне. Здесь передо мной не было альтернативы, приходилось заниматься и тем, и другим.

– Существует теория, что "Курск" мог затонуть якобы от попадания ракеты американской субмарины, которая наблюдала за учениями. Откуда взялась эта версия?

– Ну… Неужели сегодня, когда 70% всего контента в интернете составляет конспирология, мы должны спрашивать, откуда она взялась? Она взялась оттуда же, откуда и теория о том, что коронавирус – биологическое оружие искусственного происхождения. Конечно же, это конспирологический фейк. Мы тогда проверяли, откуда эта информация появилась, и, по-моему, это появилось из такой, как тогда говорили, левопатриотической прессы: Америка-Америка-страшная-Америка, которая нам ставит палки в колеса. Но курс Путина не был антиамериканским тогда, наоборот. Эта вряд ли тема, заслуживающая большого внимания. Тогда она не играла роли в принятии решений.

– Но, например, в районе 2004-2005 годов эта версия начала активно продвигаться, в том числе со стороны прокремлевских движений и СМИ.

– Да, конечно. С середины нулевых начал меняться курс в отношении Запада. Сначала постепенно. Америка не стала нашим союзником, как надеялся Путин. Тогда в ход пошли фейки – осторожно, неуверенно. Конечно, в таких кругах, как "Идущие вместе" и "Наши" , они уже легко циркулировали. Но это считалось такой, трешовой политикой и идеологией. Правда, тогда треш еще не захватил соцсети и не стал основным продуктом кремлевских массмедиа.

– Как бы вы охарактеризовали политические последствия трагедии "Курска"? Он изменил что-то фундаментально?

– Такие вещи на самом деле выстраиваются задним числом. Если бы путинские президентства потом были великолепны, если бы он потом не перешел к демонтажу всего того, что он делал в первые два своих президентства, наверное, это бы просто осталось темным пятном на солнце. Знаете, это как с Наполеоном: он терпел много поражений в течение своей деятельности, но они поглощались его славой. К сожалению, путинская слава пришла к концу с его третьим президентством. Теперь мы выстраиваем другой ряд. Все его срывы, все его неудачи – они выстраиваются в другую последовательность, которая тоже может быть ложна.

У Путина были хорошие годы, потом были плохие. Но вряд ли имеет смысл по-сталински выводить его нынешнее состояние из ошибок его первого президентства. Это так не выводится. Путин не является японским, немецким или американским шпионом, который проник в президентство специально, чтобы разрушить как можно больше. Это не так. "Курск" был и его ошибкой, и его ступенью восхождения. Вопрос – какие выводы он сам сделал. Я думаю, что он сделал один ошибочный вывод, что надо подвинуть массмедиа из числа основных действующих лиц.

Кстати, должен повторить, что после этого еще несколько лет свобода слова существовала. Она постепенно сужалась, но до середины нулевых она существовала.

– В прошлом году случилась трагедия в Архангельской области с атомной подлодкой "Лошарик". Многие стали сравнивать это с "Курском". Считаете ли вы корректным такое сравнение?

– Катастрофа есть катастрофа. Почему не сравнивать? Просто эта катастрофа проходила в условиях особой степени закрытости, в отсутствие данных о том, чем занимался "Лошарик". Что касается "Курска", это было безрассудное решение – выпустить его в плавание, просто чтобы показать боеспособность флота. Я не знаю, кстати, было ли это решением министра обороны или кого-то еще из его заместителей. Но в общем-то говоря, по техническому состоянию оно было напрасным в любом случае.

А с "Лошариком" другого рода проводились эксперименты с новым оружием. И эти эксперименты оказались неудачные. Это уже другого рода история.

– Как вы оцениваете действия властей в сравнении с этой трагедией как человек, который занимался политической стратегией в похожих обстоятельствах?

– Сейчас политическая стратегия настолько изменилась, что здесь трудно сравнивать. Совершенно очевидно, что только одно было общим. Здесь приоритетом была закрытость. [Им было важно] сохранить этот черный ящик "Лошарика" и связанные с ним эксперименты запертыми от общества и тем более для мира. Поэтому, я думаю, что власть здесь с самого начала была готова идти очень далеко в этой закрытости. Но для меня сейчас неясно, действительно ли они и насколько активно пытались спасти людей. Я просто этого не знаю. Думаю, что пытались, но точно я этого не знаю. Это уже другое время, другая эпоха.

Читайте далее:

Авторы:
Тимофей Рожанский, Юрий Баранюк, Антон Гуськов, Кристина Закурдаева

Редакторы:
Константин Бенюмов, Кристина Закурдаева, Андрей Цыганов, Кирилл Михайлов

Продюсер:
Ангелина Казакова

Операторы:
Александр Глебов, Сергей Мальцев

В проекте использованы фото и видеоматериалы: AP, EPA, Reuters, личные архивы Софии Дудко и Галины Исаенко, Министерства обороны России, ТАСС.

© 2020 Настоящее Время. Все права защищены